Олег Анофриев
Смоляга

Так неуважительно и несколько презрительно мы называли нашу Смоленскую площадь. Причём это не относилось к смоленским переулкам, а только к самой площади. Так вот, на эту площадь и выходили два окна нашей квартиры, в которой и прошло всё детство, юность и ранняя зрелость.
Площадь была огромна, хотя и сейчас она не так мала, но тогда; тогда всё с высоты моего маленького роста казалось большим. Шестиэтажный дом напротив выглядел громадной серой скалой с бесчисленным количеством окон, а витрины первого этажа, словно сказочные панно звали вас в райские кущи из дорогих продуктов. И всё это было настоящим, свежим и вкусным до головокружения и называлось всё это одним словом: «Гастроном» Я до сих пор не могу понять, как удавалось сохранять всё это изобилие свежим и таким красивым. Окна нашей комнаты и «Гастроном» разделяла широкая тёмно-серая река асфальта, по которой изредка проезжали «эмки», «ломовики» или «полуторки».
Хотя уже тогда я помнил, что так было не всегда.
Я знал, что асфальт положили недавно, а перед этим выкорчевали большие деревья, которые росли в два ряда, образуя бульвар, ограждённый чугунными заборчиками с калитками для прохода, а вдоль тротуаров тянулись булыжные мостовые, по которым с грохотом катились телеги, запряжённые здоровенными жеребцами, да изредка побрякивали железными молотками трамваи, которые презрительно назывались «Букашками».
Но это было уж совсем давно.
Да, если бы не память, никто бы не узнал, что поперёк Смоляги, на пересечении с Арбатом стоял большой дом, А место это называлось - Сенная, оттого что именно там шла когда-то бойкая торговля сеном.
Это то, что видели мои глаза из окон, выходящих на площадь. А из окон другой комнаты я видел двор. Это царство моего детства, страна моих друзей и врагов, место маленьких трагедий и войн, школа любви и ненависти, верности и измен. Это был огромный мир величиною в детское футбольное поле.
Это тоже была Смоляга, потому что жители этого государства и дали название нашей площади. В глубине двора был круглый скверик из тополей. Под тополями стояли скамейки и стол, за которым взрослые играли в «козла», а мы дулись в карты. Всё это сопровождалось образным дворовым языком, от которого вяли уши. Раннее утро двора начиналось с милицейских построений. Это было замечательное, поучительное зрелище, ради которого стоило проснуться пораньше.

Несколько десятков милиционеров одетых в белые гимнастёрки, перепоясанные кожаными ремнями и портупеями в таких же белых касках, которые назывались «здравствуй-прощай», из-за того, что они имели два козырька: спереди и сзади, выстраивались в шеренгу плечом к плечу, и командир тихим голосом, чтобы не разбудить кого-нибудь из жильцов дома подавал команды: равняйсь, смирно, руки вперёд ладонями вверх!
Команда тотчас выполнялась и командир придирчиво рассматривал чистоту белых перчаток на руках своих подчинённых. Потом перестраивал их в колонну по два и тихо выводил на Смолягу. Я переходил к окнам, выходившим на площадь и видел, как милиционеры занимали свои посты: на перекрёстке с Арбатом, возле «Гастронома» и других местах.
Потом наступала скучная пауза, так как в школу было ещё рано и я шёл досыпать.
Площадь оживала и на тротуарах появлялись люди.
Машин было мало, но сигналили они часто.
Звуковые сигналы тогда ещё не были запрещены, Так что сигналили и по делу, и без дела.

Иногда меня посылали в «Гастроном» за колбасой и в булочную за хлебом. Нужно было переходить на другую сторону Смоляги. Никаких разметок для пешеходов не было, но мы знали, что переходить надо на перекрёстке с Арбатом, иначе штраф. И конечно никто из пацанов не доходил до перекрёстка, а бежал напрямую, наслаждаясь и нарушением и пронзительным свистком милиционера.
Изредка со стороны Бородинского моста, минуя Смолягу, на Арбат проезжал кортеж из трёх машин неизвестной нам марки. Мы считали, что это был «Линкольн» или «Бьюик». И только теперь я узнал, что это был « Паккард». Издавая хриплые звуки, которые мы изображали так: «А-ууу-ьа!», они неспешно, я бы даже сказал осторожно, двигались в сторону Арбатской площади. Люди делились шепотом: «Сталин поехал».
И снова покой.
На первом этаже нашего дома была парикмахерская, из которой всегда пахло «тройным одеколоном», потом «похоронное бюро», потом наша парадная и, наконец хозяйственный магазин, где можно было купить мыло, фитили для керогаза, бельевые верёвки, защипки и многое другое. Но мы редко заходили туда; денег не было. Зато в следующем двухэтажном доме была пивная, где стояли круглые столики, дым столбом, и мужики с кружками в руках и четвертинками в карманах. На полках кроме банок с крабами не было больше ничего, но крабов никто не брал; недорого, но не вкусно.
По левую сторону от нашего дома возвышалась «Большая орловка», шестиэтажный дом, на углу которого находилась «Булочная», а дальше на повороте магазин «Обувь», где мне к первому сентября покупали «ботинки на целый год». Всё остальное перешивалось из отцовских вещей.

Сколько же всего можно было увидеть из наших окон.
Вот милиционер переводит старуху через площадь. Вот опять тот же милиционер штрафует женщину за то, что та перешла площадь не в том месте.
А вот событие: какой-то пьяный, переходя площадь, разбрасывает какие-то бумажки…
Наша домработница, видя это, тут же летит к выходу и через секунду оказывается на площади и лихорадочно собирает бумажки! И только тут до меня доходит, что это деньги! Ноги в руки и…поздно,- ни мужика, ни Нюры, ни денег. За то я получаю мороженое за пять копеек в качестве взятки за молчание. Мы любили с Нюрой сидеть у окна и ждать событий.
Иногда из «Гастронома» выбегал какой-нибудь парень и пытался скрыться в ближайшей подворотне.
Следом за ним выбегал «пострадавший» и если догонял вора, начиналось самое интересное. Сначала он дубасил его, чем ни попадя, потом раздавался свисток милиционера, подбегавшего к месту события, и начиналась пантомима: карманник прикрывал голову, милиционер что-то выговаривал пострадавшему, а тот тряс кулаками и бил себя в грудь, требуя справедливости и возврата кошелька или портмоне.
Кошелёк конечно никогда не находился, милиционер, вежливо держа за шиворот виновника, вёл его в отделение, а пострадавший шёл сзади, подстраховывая милиционера. Каждый раз это был целый немой фильм с одинаковым концом: у ближайшей подворотни воришка ловко вырывался из рук милиционера и мгновенно исчезал в ней. Страж порядка разводил руками и всячески доказывал пострадавшему, что не надо быть ротозеем, а вор всё равно никуда не денется.
И всякий раз мы с Нюрой спорили: сбежит мошенник или нет, и каждый раз он сбегал. Видимо, вести вора в отделение, составлять протокол и доказывать недоказуемое милиционеру не нравилось.
Но всё это доставляло нам удовольствие только тогда, когда окна были закрыты, и ничего не было слышно.
При открытых окнах было совсем не то; пропадало ощущение немого кино и мы, не досмотрев до конца, отходили от окна.
Сколько было разных названий площадей и улиц:
«Плющиха», «Проточка», «Новинка», «Варгунихина гора», «Дурновский» и много других дорогих сердцу прозвищ, но самой родной и близкой оставалась «Смоляга». Через эту площадь и Дурновский переулок я бегал в школу учиться и заниматься в драмкружке.
По этой площади морозным декабрём сорок первого летели обрывки газет и металась из стороны в сторону тощая борзая, потерявшая и дом и хозяина.
Через эту площадь проводили огромную шеренгу грязных и оборванных военнопленных. После которых по всему фронту шли водовозы, смывавшие всю эту дьявольскую нечисть обыкновенной хлоркой.

В день большого военного праздника по Смоляге шли танки. Много разных танков и танкеток. Дым и вонь стояла страшная, даже в комнатах нечем было дышать.
А в другие праздники по Смоляге шли демонстрации, яркие, многолюдные, с музыкой.
И только один раз за всю мою жизнь, да и то по телевизору, я видел, как по Смоляге двигалась огромная толпа мужчин с палками, прутками и камнями, с какими-то плакатами. А навстречу толпе, прикрывшись щитами, шла такая же масса мужчин, одетых во что-то серое. Потом была драка.
Но это была уже не моя Смоляга. Это была площадь, на которой в три ряда возле «Гастронома» паркуются автомобили, на которой, на месте моего дома, вырос огромный торговый центр «Калинка Стокман», на которой постоянные пробки и такой же ядовитый дым, как от танков. И совсем другие люди, о которых я ничего не знаю, да и знать не хочу.

21.03.2006