Олег Анофриев
Портреты

ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Сначала прочитал о нем у Цветаевой. Будто похож он на оловянное зеркало, холодное и самовлюбленное.
Потом познакомились, поближе узнали друг друга. Остались друг от друга не в восторге. Наверное, я тоже холодный и самовлюбленный.
Вся труппа в сборе, Ю. А. проводит беседу. Каким должен быть актер. Вежливым, опрятным, интеллигентным. Зачем-то ему понадобился носовой платок. Актеры жмутся, платок кое у кого, конечно, есть, но несвежий или просто грязный.
Я с гордостью подаю свой чистый платок. Ю. А. хвалит меня за аккуратность, и говорит, что чистый носовой платок это - первый признак интеллигентного человека. У Ю. А., видимо, первый признак сегодня отсутствовал.
Ю. А. никогда не ругался матом. Говорят, что однажды в гневе он воскликнул: какашка! Не знаю, что могло довести его до такого срыва. Но я сам был свидетелем возмущения Ю. А., когда министром культуры назначили Н. П. Охлопкова. Нервно перебирая карандаши, он заметил: "Отныне культура станет Площадной, как блядь!"


РОСТИСЛАВ ПЛЯТТ

Высок, импозантен, обаятелен сатанински. Общий любимец...
Все это так. Скептичен до крайности, даже к своему ремеслу. Увлекателен, заразителен. Вызывает восхищенную зависть. Артист! Холоден, рассчетлив, бездушен.
А может быть просто никогда не допускал до души... зная актерский цинизм.
Сенсация! Плятт женится в шестьдесят с лишним лет! И на ком? На жене своего гимназического друга!
Предательство? Желание обеспечить спокойную старость?? Увлечение? Спрашиваю при встрече. В ответ получаю спокойное и серьезное: "Любовь".
Любовь, которой не доставало в прошлые годы. Любовь, которая была придавлена обязательством, положением, характером, условностями.
Счастливый, "поглупевший" Плятт - вот таким он и остался в моей памяти.


ФАИНА РАНЕВСКАЯ

Душа запевает, когда вспоминаешь эту актрису. Сердце радуется, когда ты снова говоришь с ней.
Рыхлая, с огромным бюстом, на который она все время роняла пепел от папиросы. С подслеповатыми, но все замечавшими глазами. С удивительно низким чуть хрипловатым голос. С этим неповторимым заиканием. И с неповторимым образом мышления.
Попробуйте думать, как Гоголь. Попробуйте писать, как Платонов.
Попробуйте говорить, рассказывать, как Раневская. Лучше не пробовать. Ее можно только "цитировать".
На старости лет получила новую квартиру, по-моему , на третьем этаже, с балконом.
- Фаина Георгиевна, выйдете на балкон, воздух-то какой.
- Что вы, что вы, миленький, я же не космонавт!
Свердловск, гастроли, советское время. Нам разрешают обедать в обкомовской столовой. Я за столом с Фаиной Георгиевной. Она просит у официантки:
- Будьте любезны, стакан молока.
- Нет молока, товарищ Раневская.
- А что, вы еще не подоили свою обкомовскую корову?
Заканчиваем обед, я предлагаю с некоторой долей фривольности:
- Позвольте, я заплачу за обед.
В ответ (тоже с некоторой долей фривольности):
- Ты считаешь, что я твоя кокотка?.. Плати!
Завадский и Раневская всегда не любили друг друга. Он "за глаза" называл ее Фуфой. Она называла его "лилипутом, вытянутым в длину .
Две величины нашего театра, значимость которых расценит время.


СЕРАФИМА БИРМАН

Ох-ох-ох... Здесь простых слов не наберешь, тут нужна только превосходная степень. Во всем, начиная с облика, кончая характером. Высоченная! Сутулая до горбатости! С лошадиным оскалом огромных зубов! С малюсенькими, сверлящими тебя насквозь глазками! С большущими узловатыми кистями рук! Со скрипучим, срывающимся на визг голосом! С огромным носом! И бешенным темпераментом!
НО...
С таким же безграничным стремлением к справедливости! С нечеловеческой интуицией! С панической незащищенностью перед хамством! И, наконец, с великим талантом!
Те, кто захотят узнать ее ближе, могут прочитать и книги ее, и книги про нее. я же вспомню лишь то, что осталось у меня в душе.
"Дядюшкин сон". Спектакль неважный, даже скучный... Но все мы каждый раз бегали смотреть сцену, в которой "Сика", - (а именно так называли ее "за глаза") играла Карпухину. Это была феерия: Она была пьяна! Свирепа! Безобразна! Партнером на сцене, да и нам на галерке, хотелось втянуть голову в плечи, чтобы не получить от нее по шее! Размахивая своими длинными, как жерди, руками, раскрыв свою огромную пасть, из которой несся какой-то львиный рык, переходящий в поросячий визг, она требовала справедливости! Это было торжество безобразия!
Потом мы все, конечно, возмущались за кулисами. Дескать, нельзя же так наигрывать, это же ни в какие ворота не лезет и т. д.
Но однажды, когда "Сика" заболела и ее заменила другая (кстати, очень профессиональная актриса), а мы по привычке пошли на галерку смотреть эту сцену, оказалось, что сцены-то и нет! Так, маленький провинциальный скандальчик, такой же скучный, как и весь спектакль. Вот тебе и "наигрыш", и "перебор"...
Да, не зря великие режиссеры брали ее в свои спектакли и фильмы, переписывались с ней, принимая "Сику" в сонм великих! Уж они-то, ( и Станиславский, и Гордон Крэг, и Эйзенштейн) в "своих" не ошибались.
P. S. "Под вашей смеющейся и дерзкой маской - лицо другого человека, маска противоположного. Это хорошо". Серафима Бирман. 1968 г.


ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК

Такого поистине взрывного человека (хотя я и сам обладаю немалой энергией) я не встречал. Огромный запас историй, случаев, анекдотов готов обрушиться на тебя, стоит только зазеваться! В каждом человеке он ищет слушателя, рассказывая или пересказывая одну из своих баек.
Сначала это смешно, порой до слез. Во второй раз тоже смешно, но уже не так. А потом ты или скрываешься или прямо говоришь, что уже слышал это. Тогда он мгновенно меняет тему, их у него тьма-тьмущая.
Трудней всего, если ты встречаешься с Весником много лет подряд. Все истории ты уже знаешь наизусть, а он их повторяет вновь и вновь кому-то из партнеров по концерту.
Этот феномен я никогда не мог раскусить. Отказать Веснику в уме нельзя, в чувстве юмора тем более. Да и в чувстве такта трудно сомневаться...
И наконец, я понял в чем дело! Когда стали выходить одна за другой книжки Весника, в которых были все те же истории, отшлифованные на нас, на наших реакциях, иногда на наших замечаниях, я понял, что мы нужны были ему как подопытные кролики.
Больше всего Весник не любил, когда его рассказы вызывают сомнение или просто недоверие. Он начинает сердиться или просто посылает тебя подальше и ищет другого, более благодарного слушателя.
Так было и со мной. Степень повышения интереса привела к тому, что он решил рассказать, как на рыбалке встретился с Ельциным! Я не выдержал и заорал: "Перестань врать! Сколько можно..." С тех пор мы еле здороваемся... И дернул же меня черт за мой поганый язык!
В моей библиотеке есть книжка Весника с его автографом. Кстати, она называется - "ВРАТЬ НЕ БУДУ".


ГЕОРГИЙ ВИЦИН

Как много всякого разного было в жизни вместе с Гошей. Хотите ругайте, хотите нет, но по другому я его называть не могу.
Фильмы, в которых мы снимались, концерты, гастроли и многое, многое, многое - полжизни!
Милый, невозмутимый в любых обстоятельствах, Гоша! Всегда спокойный, всегда уважительный, неплохой рассказчик, умница, книголюб - родная сердцу душа.
Расскажу о том, что не каждый знает. Страсть изобретать слова, и не просто слова, а смешные, нужные для дела слова. Никому бы не простил искажение текста рассказов М. Зощенко. Ему прощаю. Потому, что это на уровне автора!
Чего стоят его:
"Такой древнегреческий грек"
"Пив кагор" вместо Пифагора.
"Шекспирт", "Король Литр" и др.
Много лет он занимался "йогой", спал (говорят) на березовых дровах, стоял по-нескольку минут на голове. Чувство самосохранения в нем превыше всего, если не считать профессии. Только ради сцены он может позволить себе работать больным. А остальное - гори синим пламенем!
У Гоши был любимый волнистый попугайчик, который, по его утверждению (а в Гошиных словах я никогда не сомневаюсь), беседовал с ним: - Сядет на плечо и спрашивает: "Ну что...все бегаешь? Иди поспи!" А однажды сел он мне на плечо, я говорю ему: "Ты чего?" А он в ответ: "А ты чего?" До сих пор не пойму, как это можно объяснить...
Любовь зрителей к Гоше необычайна, его знает вся страна. Каждый считает за счастье сняться с ним или хотя бы получить его автограф.
Он смело мог бы сказать про себя знаменитое цезаревское: "Vini,Vidi, Vici!" - Пришел, увидел, победил! Но он произносит это иначе: "Вынь! и выйди, Вицин!" Вот и все.


СОСЕД

Я жил на первом этаже, Папанов на последнем. У меня воняло из подвала, у него протекала крыша. Мы никогда не выпивали вместе, но иногда вместе "отмокали". И тут возникали задушевные беседы: "за жизнь, за холеру в Одессе".
Как-то, уж не помню,мы оказались в Лужниках. Нет, не во время матча, а так в будни, среди дня. Поскольку "кошки на душе скребли", темы были печальными, в основном, о пошатнувшемся здоровье, о сварливых женах, о неудачах в театре.
"Сколько у тебя "наверху"? - это он мне.
Сто пятьдесят, а нижнее девяносто.
"Пацан! Тебе еще можно пить!"
А у тебя? - это я ему.
"Страшно сказать, и одни перебои. Вот пощупай." - Доверительно протягивает мне руку. Я щупаю - перебоев нет.
"Это по закону бутерброда, когда надо их не бывает."
А мне кислорода не хватает, задыхаюсь, - это я ему.
"Нет, я не задыхаюсь, просто голова, как чугун, и всех ненавижу."
Я закуриваю, хотя курить совсем не хочется.
"Слушай, брось ты эту гадость. Она ж тебе петь мешает."
Не, не мешает. Дышать мешает, а петь не мешает.
"Домой боишься идти?"
Боюсь. Опять орать начнет.
"Тебе хорошо, твоя жена только дома. А моя и дома, и в театре."
В тот день я стоял на балконе. Была жара. Воды горячей не было - профилактика. Мимо балкона шел Толя, немного сгорбившись, с папкой под мышкой.
Привет, Толь, ты же в Риге...
"Сбежал на денек, доснимусь и обратно, а ты чего в городе сидишь в такую жару?"
А я завтра вместе со своей на самолет и в Ялту, в В. Т. О.
"Живут же люди! А я и в хвост и в гриву! Ничего, щас душ приму, а то голова, как чугун".
Ага, примешь. Воды горячей нет, а одной холодной я, например, не могу.
"Придется, я, как утюг и пар из зада."
Уже в Ялте, дня через два пришла весть из Москвы: Умер Толя. Прямо под душем.
На простенке балкона, на котором я стоял в тот день - мемориальная доска Народного Артиста СССР Анатолия Папанова.


ВАЛЕНТИН ГАФТ

Не театр выбирал его, а он театр. Хотя оснований особых для этого было немного. В театре не очень, в кино совсем не важно. Но характер складывался уже тогда.
Позже, снимаясь с ним в одной картине, понял, как много зависит от характера. Режиссер откровенно боялся его. Самой любимой фразой Валентина была: "Да я убью его!" И трудно было понять, в шутку это он или всерьез.
Высокого роста, он не оставляет впечатления атлета. Но тот, кто хоть раз увидит его обнаженным, навсегда откажется от мысли вступать с ним в конфликт. К тому же его едкость, сарказм многим хорошо известны по эпиграммам. Но это, пожалуй, все-таки внешняя оболочка Валентина. Он умеет любить. Любить до собачей тоски: женщину, театр, поэзию.
Как-то он назвал мои стихи прекрасными. Я возразил ему: "Я актер по ремеслу и не могу быть настоящим поэтом."
Он взревел от негодования: "Да я убью тебя!!! Этим ты оскорбляешь не только себя и меня! Ты оскорбляешь Шекспира!"


РЫБАЛКА

Лето 1978 года. Я только что купил пол-дома под Москвой на берегу реки. И первый, кого я позвал на рыбалку, был, конечно, Николай Афонасьевич Крючков. Заядлый рыболов и еще более заядлый рассказчик о рыбалке.
Забирая его из Москвы и получив строгие указания от Лиды (жены) по поводу строгого соблюдения "режима", я погрузил вместе с рыболовом его большой рюкзак с принадлежностями и, окутанный дымом "Беломора",который Николай просто никогда (по-моему даже во сне) не выпускал изо рта, покатил навстречу приключениям.
По приезде тут же был заказан нескончаемый чай, который остывал, выпивался, снова остывал и снова выпивался. Принадлежности были разложены, и Коля стал налаживать их, сопровождая действо рассказами о рыбалке. Рассказ прерывался только по необходимости. Это, когда я накапывал червей, бегал отыскивать глину или искал в сарае анисовые капли, без которых о рыбалке не могло быть и речи.
Когда стемнело я предложил Николаю вздремнуть, но предложение было с негодованием отвергнуто. Что касается рассказов, то некоторые из них я уже слышал от него, а некоторые знал просто наизусть. Среди рассказов он часто с гордостью показывал или спиннинг или удилище, приговаривая: "Вот этот мне привезли из Японии, нам до них еще далеко! Главное никогда "бороды" не бывает!.. А вот это удилище, кстати, тоже японское сломать невозможно, даже не пробуй! Крючки я признаю только кованые... Ну-ка, дай твой крючок. Вот видишь, ломается! А мои не только пальцами, зубами не сломаешь".
Так за разговорами и чаем (только чаем) наступила полночь. Я снова предложил вздремнуть часок, другой. Ни в какую! Николай курил одну за другой папиросы и священнодействовал. Сначала он толок жмых, потом мешал его с сырой глиной, потом заставил меня резать червей на мелкие кусочки и закатывать их в эту глино-жмыховую смесь, катать из нее шары и укладывать в мешок. В три часа ночи он сжалился надо мной и дал мне соснуть часок.
Ровно в четыре я услышал его голос: "Алежок, пора вставать!" До реки - рукой подать. Прежде чем сесть, Коля решил пару раз забросить блесну своим шикарным спиннингом. Но второго раза не вышло, потому что с первого заброса он намотал такую "бороду", с которой до утра не разберешься.
Кляня всевозможными русскими словами "это японское говно!", побросав в реку глиняные бомбочки, он уселся поудобнее для настоящей простой русской рыбалки, заявив мне, чтобы я искал себе место в некотором отдалении от него: "Чтобы не толпиться!"
Ветрило... клева не было. Через часа два я решил проведать коллегу, который перед этим твердо гарантировал: "Много не наловлю, но на уху хватит!" С папиросой во рту, рядом с "бородатым" спиннингом и японской чудо-удочкой в руках Коля спал здоровым, крепким сном. Таким я и запомнил его на всю жизнь.


МАЙЯ КРИСТАЛИНСКАЯ

Только что позвонил телефон и редактор фирмы просил меня посоветовать, к кому бы она могла обратиться за аннотацией,а проще говоря, за добрым словом в адрес Майи, в связи с выходом компакт-диска Кристалинской. Фуууу - какая длинная фраза!
Да кому же, как не мне говорить о ней! Это удивительный случай, когда имя и фамилия говорят сами за себя. Майя! - повеяло весной! Майя! - и на душе стало теплее! Майя! - это сама любовь, ласковая и нежная, чистая и застенчивая.
Кристалинская! - и передо мной сама природа, еще не изувеченная людскими дрязгами. Кристалинская! - и передо мной мужественный человек, вынужденный прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не только жить, но и петь! Петь о счастье, о любви, о радости.
На заре нас было мало, но нас знали все. И Майя была одной из нас. Ее голос не врывался в дома и квартиры, как врываются ныне песни-налетчики. Ее голос ласково вливался в ваш дом, и вашу душу навсегда. Не даром вершиной ее творчества стала пахмутовская "Нежность".
Честно прожитая жизнь - это не так уж мало. Жизнь прожитая всем смертям назло, да еще с песней, кристальной майской песней - это уже подвиг.
Несноснее всего копаться в старом сундуке моей памяти. Вместо дорогих вещиц все время лезут в руки какие-то грязные лоскутки воспоминаний, пожелтевшие, потрескавшиеся от стараний лица, скучные пошленькие события и требовательно просятся на свет!
Нет, никогда я не стану доставать их из сундука. Лучшее, что они заслужили - забвение! Но иногда, очень редко, рука нащупывает драгоценную миниатюрку, которая оказавшись на свету, вырастает в чудное радостное воспоминание!


ДВЕ ВСТРЕЧИ С КЛИБЕРНОМ

Помните анекдот - три встречи с Лениным? Кто помнит, тот сразу поймет, о чем я.
Дело было в Киеве, в гостинице "Украина". Я тогда снимался на киностудии Довженко, и в эти же дни в Киеве на гастролях были сразу три явления: Ансамбль Реентовича, американский мюзикл "Моя прекрасная леди" и Ван Клиберн. Все эти звезды жили, конечно же, в "Украине".
И вот, однажды по утру я шел коридором гостиницы и услышал за одной из дверей игру на рояле. Я сразу понял, что это - он. Остановился и стал слушать. Потом решил, что я могу войти в прихожую люкса, там ведь лучше слышно. Потом мне захотелось посмотреть на него, и я на цыпочках вошел в гостиную. Так, затаив дыхание, я стоял не знаю сколько, пока он не почувствовал, что кто-то стоит за его спиной.
Ван повернулся и с укоризной посмотрел на меня. Сделав извинительный жест рукой, я улыбнулся и... удалился.
Прошло несколько дней, а я все переживал за свою бестактность, но скоро переживания обернулись радостью. Я был приглашен на банкет, который давался в честь "Моей прекрасной леди". На банкет были приглашены так же солисты ансамбля Реентовича и конечно, Ван Клиберн.
Любой банкет начинается с торжественных тостов, а заканчивается братанием. Шутки, просьбы спеть, объятия - все было прекрасно. Были спеты все песни и арии из "Прекрасной леди..." И вот настал момент, когда Клиберна попросили что-нибудь сыграть. Ни секунды не сопротивляясь, он подошел к роялю и зазвучали "Подмосковные вечера".
Реентович подмигнул мне и взглядом направил к роялю. Я, уже хорошо разогретый, уверено двинулся к Мастеру. Я пел всем сердцем русского человека, не только обожающего лучшую песню века, но и понимающего, что мне аккомпанирует Ван Клиберн.
Потом запели все: и наши, и американцы... Когда песня закончилась, я взял у него автограф, он с улыбкой взял мой (на моей цветной фотографии за семь копеек штука), потом пожал мне руку, и как бы вспомнив меня, смущенно улыбнулся, сделал извинительный жест рукой и... удалился.
И зачем я давал ему свой автограф?.. Ведь я же не Рихтер...


ЖЕНА

- Знаешь, дед, что получилось... сейчас расскажу. Я там, в огороде, решеточку сколачивала. Гвоздик попался такой кривенький, ржавенький... Думаю, дай-ка приколочу. Стала забивать - согнулся. Выпрямила, стала снова забивать - согнулся снова. Нет, думаю, ты у меня все равно забьешься! Расправила как следует, стала забивать - согнулся!Размахнулась, в сердцах вышвырнула. Достала новые гвоздики, как по маслу пошло. Почти все сделала, осталось пару гвоздиков прибить. И тут как-то не по себе стало... Какой-то гвоздик на своем настоял! Стала искать, куда же это я его запузырила?
Нашла, выправила идеально и забила! Да по самую шляпку, чтоб уж не вытащить.
А ты куда это собрался? Гулять? А почему без шапки? Надень! Знаю, что не холодно. А ты надень... и шарф тоже. Вот это другое дело...


КАК Я ВЫИГРАЛ КВАРТИРУ

Все в нашей жизни очень просто и очень не просто. Просто полюбить и не просто быть любимым. Просто обмануть и не просто выпутаться. Проста взять взаймы и не просто отдать. Просто захотеть ребенка и не просто воспитать его. Просто попасть на телеигру "Колесо истории" и, конечно же, очень не просто выиграть суперприз!
- Ох! - скажете вы, - так и хочет рассказать нам о том, какой он умный!
Правильно, правильно! Так и хочу. Ведь квартиру-то выиграл! Потому, что все в нашей жизни очень просто... и очень не просто.
Все началось за долго до игры. Я стал читать книги. Я и сейчас их читаю, ничего не могу с собой поделать, не хочу - и читаю. А из книг кое-что узнаешь. Но этого совершенно не достаточно, чтобы выиграть квартиру. Все читают.
Нет, здесь все дело в ключевой фразе. А фразу эту произнесла жена, когда я уже собирался на игру. Вот она, эта ключевая фраза: "Без выигрыша домой не возвращайся!" Я ехал на передачу и все думал: "Неужели она сказала это всерьез?"
А дальше все было, как во сне. Приехал, меня встретили. Партнеры по игре оказались не очень сильными. Я старался изо всех сил пронюхать что-нибудь, касающееся темы игры, - бесполезно. Никто ничего не знал.
И вот началось! Полный павильон народу, все кричат, пытаясь помочь своим. Полный сумбур и в голове и в павильоне! Но одна мысль не давала мне покоя, словно позывные звучала и звучала в ушах: "Без выигрыша домой не возвращайся!" Что-то спрашивал Якубович, что-то подсказывали с трибун, позади камер стояли авторы и продюсер и почему-то напряженно следили за мной. То ли я им понравился, то ли они чувствовали что-то неладное. А я только думал об одном: "Ну я тебе докажу, я тебе покажу..."
Триста верст... четыреста... восемьсот... Я уже в финале, я уже выиграл телевизор, уже мог бы успокоится, а я все твержу себе под нос: "Домой не возвращайся?.. Я тебе покажу!"
В полуобморочном состоянии, красный от волнения, как родимый советский флаг, я добираюсь до заветной дверцы кареты, по пути выиграв: кофеварку, двухкасетник и еще один телевизор! Что творилось в павильоне и в моей душе? Да ничего! Я просто ничего не слышал, ничего не видел, ничего не соображал! Якубович где-то за спиной орал, как зарезанный: "Он выиграл, он выиграл суперприз - КВАРТИРУ В МОСКВЕ!!! А я думал только об одном! ГДЕ ТЕЛЕФОН?! - чтобы сообщить жене: "Я выиграл все!!! Все, что можно было выиграть!"


СЕРГЕЙ ФИЛИПОВ

Вместо трехминутной остановки, стоянка до упора!

Это было в Касимове на Оке, обыкновенном русском городе с небольшим татарским привкусом.
Сколько же звёзд спустилось с неба на этот маленький кусочек Российской земли во время съёмок фильма «Инкогнито из Петербурга»
Я вспомнил название фильма и только теперь понял, кто же этот самый «Инкогнито из Петербурга». Нет, это конечно же не Сергей Мигицко, открытый, весёлый парень.
Это другой Сергей, хотя никто из группы не осмелился бы назвать его так.
Не уважаемый, а обожаемый всеми Сергей Николаевич!
Немногословный, с огромным чувством собственного достоинства, несколько насторожённый против амикошонства, к которому Он не хотел привыкать ни при каких обстоятельствах.
Смешной, но не пошлый. Остроумный, но не скабрезный.
А самое главное, при всей своей популярности, мало кому известный.
Почему-то, он мне очень напоминал другого «Инкогнито из Москвы», Эраста Павловича Гарина.
Эксцентричностью? Да.
Великолепной школой? Да.
А главное внутренней интеллигентностью - таким редким среди актёров качеством.

Снимаясь в Касимове, мы обедали – где придётся, курили,- что попадётся, пили, что с большим трудом найдётся.
А по Оке ходили пароходы. Да не просто пароходы, а интуристовские. А на пароходах были буфеты. Тоже интуристовские.
Остальное понятно…
Надо было как-то проникнуть в эти буфеты и отовариться.
Не знаю кому, но кому-то пришла в голову гениальная мысль: уговорить ради общей пользы Сергея Николаевича нанести визит вежливости капитану одного из этих самых интуристовских пароходов.
Под давлением «общественности», он вынужден был согласиться.
И, выбрав подходящий момент, когда к причалу города Касимова пришвартовался этот самый пароход с буфетами, Сергей Николаевич, сквозь охрану прошествовал в каюту капитана, и через пару минут, так же чинно сошёл с парохода.

Пароход дал гудок и отчалил.
Ни тебе икры, ни тебе сигарет, ни тебе всего остального, только лёгкий приятный запах французского коньяка от нашего парламентёра.
Но никто, ни на секунду не усомнился в нашем посланнике.
Через минуту мы узнали следующее.
Благодаря огромной любви капитана к нашему представителю общественности, вся киногруппа была приглашена на банкет, по поводу дня рождения Сергея Николаевича, который имеет место быть на обратном пути этого самого парохода.
И вот, через несколько дней, от причала города Касимова раздался призывный гудок долгожданного парохода и мы всей группой берём на абордаж и пароход и капитана и буфеты, и торжественный стол, уставленный яствами в честь юбиляра.
Тосты, песни, объяснения в любви, поздравления!
И громогласное объявление капитана:
Всем! Всем! Всем!
Вместо трёхминутной остановки, стоять будем до упора!

На другое утро я подошёл к Сергею Николаевичу с небольшим сувениром по поводу его дня рождения.
Сергей Николаевич посмотрел на меня грустными глазами и как-то застенчиво сказал: «Пришлось соврать»

Вот таким я и запомнил его.

25.02.02


РАСТРОПОВИЧ

Ну, вот и снова пришло. Наступил момент, когда, как говорят классики, - “ не писать, не могу”! А почему, собственно говоря, не писать.
Бумага есть, ручка тоже, грамотность необязательна; компьютер всё выправит, а мысли…но ведь мысли-то какие, не какие отыщутся, была бы голова. Вот вам и вступление.
Остальное – дело опыта, опыта нажитого годами и встречами с людьми, которые оставили, а некоторые ещё продолжают оставлять свой след на земле, которую все мы, с какой-то непонятной гордостью, зовём – Россия.

НE БРОСКИЕ НАБРОСКИ

Подпольная сходка

В тычсяча девятьсот шестьдесят не помню каком году, на хорошо известном внутренним органам Рублёво-Успенском шоссе, волею случая, я участвовал в подпольной сходке, которая проходила уже не первый раз в подвале продмага местечка Жуковка.
На этот раз в ней принимали участие всего три человека. Директор магазина – рыжеволосый, здоровый мужик с золотыми зубами и огромными ручищами, тощий нахальноватый от уже некоторой популярности актёр театра и кино ( это я ) и известнейший в мире уже тогда своей филигранной игрой на виолончели и полной политической несознательностью Мстислав Ростропович.

Как и полагается, снаружи возле магазина топтался осведомитель, но никого из нас это не беспокоило.
Только по разным причинам.
Директора магазина потому, что этот самый «топтун» был прикормлен Толиком (так звали директора), Меня, потому, что я и не подозревал, что за одним из нас ведётся слежка.
А Слава (это великий Растропович) прекрасно знал своего «топтуна» в лицо и более того в это самое лицо плевать хотел.

А теперь о самой «сходке».

Она была конфиденциальной, потому что касалась …мяса. Нет не просто мяса, а хорошего мяса, которого в продаже конечно же не было. Поэтому всё нужно было делать «втихаря», чтобы не увидели люди из очереди, зав. мясным отделом - жена директора, потому что Толик отдавал хорошее мясо не в те руки. Нервничали все.
Я - по причине недостаточной популярности, Слава - в силу своего темперамента, Анатолий от страха перед женой, а «топтун» от сознания того, что ему-то уж точно не достанется лакомого куска.
Толик разделывал на огромном дубовом чурбане тушу, откладывая лучшие куски себе, чуть похуже Славику, ещё чуть хуже мне и самые костлявые, но с виду приличные тому, кто вроде бы без дела торчал наверху, у служебного входа.

Во время этого жертвенного священнодействия говорили тихо и одновременно.
Толик бурчал, что и этого мяса с мозговыми костями для опера - «слишком», я что-то канючил о том, как мало платят за съёмочный день и только Слава, как-то пританцовывая и шепелявя прославлял величие и бескорыстие нашего покровителя.
« Ну, кто мы с тобой? Да никто! А Толик, дай ему Бог здоровья, гигант! Без него пропало бы и кино, и музыка, и великая русская литература!» (Все знали, что на даче у Славы жил страшный уголовник и антисоветчик Солженицын)

Наконец цель нашей тайной сходки достигнута и мы все трое со свёртками подмышкой, втянув голову в плечи, тихо, незаметно разошлись: Толик к «топтуну», чтобы тот не гневался, я к жене и дочке с ожиданием восторга на их лицах, а Славик к своему уголовнику и красавице - жене, не ожидая ни восторга, ни гнева за свой очередной антисоветский поступок.

Смешной, шепелявый, с подпольным мясом подмышкой - Великий Мстислав! Спасибо судьбе, что я с тобой знаком.

P.S. Всё это я записал ещё при жизни Мстислава Леопольдовича


БОРИС АНДРЕЕВ

Первое желание, возникающее в связи с именем Бориса Фёдоровича Андреева, быть не просто искренним, но и мудрым, что или очень трудно, или просто невозможно. Пропадает тяга выискивать его наивные или нелепые черты характера, вернее поведения, которые часто вызывали смех, а то и насмешки.
Но годы идут, великан удаляется, но не уменьшается, а наоборот вырастает, вырастает в понятие Огромного Русского Человека во всех его проявлениях светлых и тёмных, нежных и грубых, но таких близких душе русского человека, без которого Россия перестаёт быть Россией.

Перечислять роли? Глупо. Это сделают другие с большим знанием дел.
Говорить с его общественной деятельности – нечестно. Он, как правило, избегал «общественность», да и не мне судить об этом.
Тогда что же? Что интересного в Борисе Фёдоровиче видел я?

Мне он, по прошествие лет, стал напоминать огромный российский курган, наполненный до краёв сказочным богатством моего народа, живущего по законам скрытой чести и молчаливого достоинства!

В чём гениальность картины «Три богатыря»?

Да в том, что в ней представлены три ипостаси русского народа.
Алёша Попович – религиозно-нравственное начало.
Добрыня Никитич – общительность и смекалка.
И Илья Муромец – воплощение могучей силы и твёрдости, замешенной на долготерпении и мнимой лености.
Так вот, для меня Борис Фёдорович и Илья Муромец – тождество!
Он так же тяжёл, так же медлителен, так же послушен (если согласен),
Так же честен и так же страшен в гневе, как и беззащитен, перед неправдой, которая скорее удивляла его, чем возмущала.

Андреев и адюльтер – несовместимо!
Андреев и интрижки – несовместимо!
Андреев и высокомерие – несовместимо! И т. д.

Зато Андреев и проницательность совместны.
Андреев и порядочность совместны.
Андреев и бережливость совместны; бережливость не только к материальным ценностям, но и к моральным, эстетическим.

Сколько раз я пытался убедить его в том, что современная музыка, живопись, язык и нравы не всегда плохи и уродливы.

Но всегда натыкался на угрюмую неприязнь того, что ему непонятно, несвойственно.
Он очень любил простоту понятий. Зато понятия эти должны быть бессмертными: родина…мать…честь…верность…правда.

Если хотите: Он не был бриллиантом советского кино, он был алмазом,
Огромным алмазом по имени « Борис Андреев!»


РЕВНОСТЬ

Тогда еще по Пушкинской (ныне опять Большой Дмитровке) ходили троллейбусы, а в троллейбусах ехали люди, а среди этих людей часто попадались знакомые или друзья. Так было и в этот раз. После занятий в школе-студии МХАТ, которая располагалась в проезде Художественного театра (ныне снова Камергерский) я, впрыгнув в троллейбус, зайцем хотел доехать до Козицкого пер. – это ведь совсем рядом. Но не повезло, Кто-то положил сзади руки на мои плечи и красивым, бархатным голосом спросил: Куда это вы, молодой человек? Я ответил: Всего две остановки, до Козицкого. Простите бедного студента.
- А к кому, если не секрет?- спросил бархатный голос.
- К любимой девушке – промямлил я.
- А как зовут вашу девушку?
- Вам-то какое дело. Ну, Наташа.
- А-а, так я её знаю. Она живёт в актёрском доме.
- Вот и нет.
- Как же нет. Такая красивая, небольшого роста…
Я попытался вырваться из крепких рук «контролёра», не получилось.
А отвечать я больше не хотел. Да и отвечал-то я потому, что голос был очень знакомый. Я пригнулся и вывернулся из крепких объятий «контролёра». За моей спиной стоял наш старшекурсник, Володька Трошин.
-Привет, а откуда ты знаешь мою Наталью? – ревниво спросил я.
Так она же живёт в этом доме… Забыл номер.
-Да нет, она живет не в актёрском доме, а в двадцать третьем.
- Ну да, на пятом этаже.
- Не на пятом, а на третьем.
-Да, да. Я похаживал к ним в гости, когда у меня был роман с ней.- звучал красивый, бархатный баритон.
Ревность затмила мои глаза и затуманила рассудок.
- Хватит врать! Зашипел я. Она мне никогда не говорила про тебя.
-Ещё бы… У нас с ней далеко зашло. Хотела замуж, ну я и слинял.
- Трепло! Заорал я и выскочил из троллейбуса.
До подъезда - минута ходьбы, но эта минута стоила здоровья!
Поднимаюсь, звоню.
Вышла Наташка. – Володьку знаешь!?
- Какого Володьку?
- Нашего, с четвёртого курса. Трошина!
- Нет. Табакова знаю, Казакова знаю… А Трошина нет. А что? Выгнали что ли?
Вот, гад! Так разыграл. А всё слепая ревность!
Глупость, конечно.
Но с тех пор я Наташку ревновал и к Трошину, и к Табакову, и к Козакову.

14/10/2008